Одна из основных черт, присущих творчеству Виктора Шнейдера, – легкая, светлая ирония – без горечи и тяжести черного юмора, без выведенной в конце нравоучительной морали, сведенной в дидактическую формулу. Шнейдер умеет с легкостью, как бы полушутя, говорить о самом серьезном и насущном: жизни и смерти, быте и бытии, поиске родины и – уже не поиске, а – познании себя – на родинах… Неслучайно Шнейдер неоднократно возвращается и заново «обыгрывает» темы античных мифов, библейских сюжетов, шекспировских пьес… Все эти темы обретают новое звучание в произведениях автора. С первого – поверхностного – взгляда отмечаешь схожесть его стиля с довлатовским: полудокументальность и юмор. Здесь применимо определение А. Пекуровской, данное произведениям С. Довлатова: «Получился не зверь, но что-то вроде дракона, в чреве которого крыло документа подхватило крыло фантазии в два обхвата, а в точке второго обхвата бантом завязался вечный огонь авторского таланта». Но не будем преувеличивать влияние Гоголя, Хармса, Довлатова на творчество Шнейдера. Так, например, в отличие от Довлатова, Шнейдер не стремится «попутно» создать миф о самом себе. Его ирония – нечто большее, чем защита, это победа над смертью, слабостью, общечеловеческими падениями – взлет. Это не броня постороннего наблюдателя, а как раз обратное – полное растворение в жизни, со всеми ее напастями и бедами. Это высочайшая слуховая (читай: духовная) напряженность, обостренность слуха (читай: души) и неминуемый за этим накалом отклик на жизнь – не эхом с высот, а диалогическим резонансом непосредственного участника. По словам И. Анненского, «крупица страдания должна быть и в смехе, и даже в сарказме, – иначе поэт их никогда не усвоит». Шнейдер «усвоил», поэтому в его тщательно «закамуфлированных» иронией произведениях отчетливо слышна боль:

 

Но в десятке неотправленных писем

и обилье дневниковых заметок

обнаружилась одна только фраза

в непосредственной связи с предстоящим:

Я поймал себя на том, что охотно

уступил бы свое место дублеру».

Из «Вот еще один отрывок из прозы…»

 

В то же время произведения Шнейдера поражают, очаровывают и притягивают своим – несмотря ни на что – оптимизмом (черта, редко присущая нашим литераторам, – да не в укор им будет сказано). Это не означает, что Шнейдер сводит всё до уровня развлекаловки, фарса или клоунады, – нет: его произведения до конца остаются на уровне искусства, в высочайшем значении этого слова. Оптимизм Шнейдера – не только в умении посмеяться над грустным, но и в его неиссякаемой смелости: натиске жизнелюбия, сопротивлении «авторитетов», срывании ярлыков, стремлении вверх… Такой «эффект» достигается и в стилистическом, и в жанровом планах. Зачастую концовки произведений Шнейдера неожиданны: они застигают «искушенного» читателя врасплох, ибо вместо ожидаемой развязки в стиле unhappy end автор как бы переворачивает мир «с ног на голову» (или наоборот…) и заканчивает не счастливой банальностью, а всегда присутствовавшим, но нами уже не замечаемым, просветом – «обещанием счастья», как писал Стендаль. Например, в рассказе «9,81» герой, готовящийся к самоубийству, подходит «к делу» с гротескным практицизмом: убирает цветы с подоконника, «чтобы не померзли», пишет прощальную записку с примечанием о распределении более чем скромного «наследства», расклеивает запечатанные на зиму окна и четко представляет свое падение из окна… Но каково же удивление читателя (и самого героя!), когда вместо ожидаемого падения герой неожиданно взлетает – вверх, от детской площадки, крыш, цветов в горшках, лица в окне и т. п. – от быта к бытию. «Из жизни в жизнь», – как сказал в одном из стихотворений Шнейдер. Тема смерти – одна из центральных тем Шнейдера, но смерть у него есть отражение жизни в неискривленном зеркале ценностей. Между смертью и жизнелюбием поставлен знак равенства. Смерть – это иная жизнь, это прыжок вверх, над суетой – взлет. «И хочется не жить, да не умею», – полушутя написал Шнейдер в своем однострочном стихотворении «Одностишие» (из цикла «Сестра моя краткость».

 

Присудило мне гаданье

Без допроса, без суда

Смерть, которая настанет

Завтра или никогда.

Я в бессмертие не верю,

Завтра ж — вроде нет причин:

Не грозят мне злые звери

Или добрые врачи.

Засмеялся: вот так дело!

Все гаданья — ерунда…

И всю ночь в ушах гудело:

Завтра или никогда.

1995

 

Шнейдер считал себя прежде всего поэтом. Хотя по словам его матери Е. А. Иоффе, первые «пробы пера» Виктора были в прозе, которую он писал с детства. В юности начал писать песни, затем пришли стихи… Говоря о бардовском искусстве Шнейдера, А. Городницкий охарактеризовал его песни как своеобразную манеру чтения стихов. Необходимо отметить, что бардовская песня – это особый вид искусства, в котором слово в сочетании с музыкой обретает свою художественную законченность, целостность. Зачастую нам трудно отделить музыку поэтического слова от мелодии, на которую это слово положено и с которой оно полностью срастается. Так было с песнями-стихами Галича, Визбора, Высоцкого, Окуджавы… Читая их стихи, неизменно слышишь мелодию, голос поэта-исполнителя-чтеца. То же, по словам друзей и почитателей творчества Шнейдера, происходит и с его «стихами в музыке». Читателям, незнакомым с песнями Шнейдера, слышна музыка его слова:

 

Снежинки с криком бьются в твердь асфальта,

И этот крик зовется белым шумом,

Но где-то сквозь него прорвался Шуман,

И музыка кружИт, как клоун в сальто,

А где-то — звук бесстыжего мажора,

Который продает на вес и штучно

Лоснящийся и весь благополучный

Обжора с видом коммивояжера.

Снег падает и на асфальт ложится.

Я так истосковался по сугробам!

И радуют меня движенья оба:

Снег крУжится, а музыка кружИтся.

Пусть только снег — властитель общих дум

И словно пеленой закутал землю,

Но даже если я ему не внемлю,

То Шуман прорывается сквозь шум —

он прорывается

сквозь шум — он прорывается

сквозь шум…

«Первый снег 1990»

 

Написание стихотворения на тему первого снега было ежегодной традицией: первая песня «Первый снег» написана в 1988 году, последняя – в 2000. Именно этот цикл стал отражением роста поэта – зеркалом его мироощущений. Поражает и постоянное обновление «старой темы»: из года в год поэт находит новые краски и образы, вызывает иные настроения и ассоциации:

 

И Васильевские линии

Белизны не сносят.

Глянешь в небо — небо зимнее.

Глянешь в землю — осень.

Из «Первого снега 1991»

Снег первый состоял из точек —

Из мелких точек, из крупиц.

В несуществующем году

Природа пробовала почерк

Из «Первого снега 2000»

 

«Поставил точку первый снег», – написал Шнейдер в последнем «Первом снеге 2000». Пророчество?.. Одно из пророчеств Шнейдера – бесспорно: он твердо верил в продолжение своей жизни на этой земле, ибо твердо осознавал силу собственного дара:

 

У меня к ним только жалость,

Хоть грубят и врут,

Потому что я останусь,

А они умрут.

 

Эти строки созвучны цветаевским: «Вас положат на обеденный, а меня – на письменный».

 

Стихи Шнейдера отличаются смысловой и художественной завершенностью, емкостью и часто даже афористичностью. Здесь необходимо отметить и переводческий труд Шнейдера, прекрасно переводившего с немецкого Гейне, Ницше, Тэнцера, Круппу… Думается, что в своем отборе авторов и произведений для переводов Шнейдер руководствовался принципом созвучия: романтицизм и изгойство Гейне, философская насыщенность (хотя в понимании переводчика и не бесспорная) Ницше, светлая ирония Тэнцера… Созвучие тем и голосов всё же не исключает разнообразия, что еще раз подчеркивает многогранность самого Шнейдера.

 

Читая Шнейдера, осознаешь невозможность его вмещения в рамки одного жанра. Поэт, переводчик, прозаик, эссеист, бард… И каждый требует внимательного и серьезного прочтения, вслушивания. Не много ли – для одного? Наоборот – что-то одно оказалось недостаточным для Шнейдера. Это именно тот случай, о котором писал И. Бродский, когда поэту становятся тесны берега поэзии, и его – от переизбытка, от перенасыщения Словом, от прилива – «выбрасывает» в прозу. К прозаическим произведениям Шнейдера «не клеятся» традиционные ярлыки. Например, его (рассказ? повесть?) «Средисловие» – это поток монологов, накладывающихся друг на друга (что придает им качество естественности внутренних размышлений), постепенно и неуклонно стирающих наметки сюжетной линии… Итак, рамки традиционных требований жанра становятся тесны; отсюда – выход за, новаторство, неожиданный ракурс, открытия, переоценка ценностей, перерождение…

 

К сожалению, Шнейдер практически незнаком русскоязычному читателю Америки, так как его произведения до сего времени в США не печатались. По горькой случайности сочетание Шнейдер – Америка часто сопровождается «категоричными» эпитетами «первый» – «последний». Именно в Америке состоялся последний концерт Шнейдера (9 декабря 2000, Чикаго). В «Новом русском слове» был напечатан первый некролог («Из жизни в жизнь», Э. Войцеховская, 10 января 2001, Нью-Йорк). Данная публикация – первая публикация Шнейдера в Америке, и надеемся – не последняя… Б. Поплавский, Н. Гронский, А. Алон, М. Жажоян, В. Шнейдер – неполный список имен поэтов, рано ушедших из этой жизни, но ставших неотъемлемой частью богатого и взыскательного мира русской литературы – по все стороны рубежей. Истинный художник Виктор Шнейдер оказался истинным пророком своей продолжающейся жизни:

 

Я снега не дождусь: при зное — гное лета —

Утопят? Утоплюсь? Короче, кану в Лету,

Чьи воды смоют все, помимо Когелета,

Из памяти моей, как будто с тела грязь.

Но «весь я не умру», как завещал Гораций:

Пролезу, как в нору, посредством махинаций —

Настолько велико желание остаться,

Хоть в строчку, хоть в портрет, хоть в камень обратясь.

Из «Exegine monumentum?»

 

Альманах «Побережье» (Филадельфия) № 11, 2002. С. 281–283

Прерваный полёт или две жизни Виктора Шнейдера.

Марина Гарбер

http://www.horoshiepesni.ru/res/press/garber.html