Воспоминания Татьяны Сегал о военном детстве Тани Дунье

 

«Во время войны мы жили на Урале, нашу семью эвакуировали из Ленинграда. Самые яркие воспоминания того времени — это школа. Детям нужно было учиться, а учить зачастую было некому. Мы, дети, приходили в холодные классы и слушали. Потому что писать мы не могли — замерзали руки. И все сидели в варежках.

 

Наверное, оттого мы мало что воспринимали. Нам даже задавали какие-то домашние задания, но я их выполнить не могла — не понимала. Мой старший брат старался помочь мне и хоть что-то объяснить. Но я только плакала. Второй и третий класс так и прошли впустую для меня.

 

В четвертом к нам прислали новую учительницу из Ленинграда. Может, она и не была учительницей, но очень старалась вложить в наши замороженные и отупевшие от голода головы азы знаний. Мы очень полюбили ее — молодую и красивую. И к концу года решили сделать ей подарок.

 

Каждый день каждому из нас в школе давали по прянику. Конечно, это были не теперешние сдобные и сладкие пряники, а пряники войны. Для нас они были самыми вкусными. И мы решили собирать  их, чтобы  купить подарок своей любимой учительнице. Пока мы копили свое богатство, пряники черствели и превращались в камушки. Но всё равно это были пряники. В конце концов,  их накопилось достаточно — целый мешок. И тогда мы их продали на рынке. И купили подарок.

 

Моя детская память не сохранила того, что мы купили. Но до сих пор я ощущаю ту радость, которую мы испытали, вручая его.

 

Когда мы вернулись в Ленинград, меня хотели «посадить» на класс ниже, так делали со всеми, кто вернулся из эвакуации, потому что понимали — нам не могли дать полноценных знаний начальной школы. Для меня это было трагедией: на класс ниже переводили только двоечников-второгодников. Я два дня плакала и просила взрослых разрешить мне ходить в пятый класс. Даже торжественное обещание давала, что подтянусь самостоятельно. Надо мной сжалились и поверили, дав на «подтягивание» два месяца.

 

Мой отец был хирургом, он был очень занят, много оперировал, потому что ещё шла война. Но он сумел, преодолевая усталость, заниматься со мной каждый день. Меня в пятом классе всё-таки оставили, хотя учиться было трудно.

 

Мое послевоенное детство — это Ленинград. Я помню, как мы шли с вокзала ранним серо-голубым ленинградским утром, когда вернулись из эвакуации. На улицах – никого, даже кошек и собак, словно весь город вымер, тишина. Жуткая тишина. Проходя мимо наполовину разрушенного бомбой дома, я увидела на обнаженном третьем этаже свисающую железную кровать, которую закрепили, чтобы она не свалилась на голову прохожим. Я подумала, что кто-то ведь спал на этой кровати, а может, даже умер на ней, когда в дом попала бомба. Мне стало еще страшней.

 

Жизнь брала своё, город оживал, начинал звучать и жить. По ночам ещё нужно было затемнять окна, чтобы свет из них не освещал улицы. Хоть блокада и была снята, но прошедшие через нее ленинградцы были бдительны. Как-то вечером я осталась в комнате одна. Включила свет. Очень скоро в дверь постучали, и строгий мужской голос  сказал:

 

— У тебя там дырка в затемнении, выключи свет, а то улица освещается.

 

Я выключила. Но в темноте ужас как страшно одной. Забравшись с ногами на диван и поплакав всласть, я заснула. Да так крепко, что вернувшиеся родители не смогли до меня достучаться. Соседка открыла им — квартира была коммунальной.

 

Однажды отец пришел с работы и сказал:

 

— Сегодня по радио что-то объявят.

 

Он не стал говорить, что. Это уже было в воздухе. Этого ждали все. Это была Победа! А значит — конец войне».

 

Записала Ольга Костина