Продолжение. Начало в №83

Новогодний вечер сблизил их, Люся перестала смущаться при встрече с ним, а Петр стал с нетерпением ждать увольнительных. И все их проводил или с Люсей в школе, или на прогулках в городе, но опять же с Люсей. Она смотрела на него с обожанием, слушала его с уважением и с каждым днем влюблялась в Петра все больше и больше. Так, как может влюбиться первый раз пятнадцатилетняя девчонка. Безоглядно и очертя голову.

 

Вот это-то «очертя голову» оказалось заразительным. И скоро уже Петр сам потерял голову от невысокой, веселой и обожающей его школьницы. И случилось то, что почти всегда случается с влюбленными, молодыми, страстными людьми. Они стали возлюбленными. Мир для них сжался до мира любимого и любимой. Они считали часы, дни, минуты до встречи. Люся прибегала к части и подолгу ждала, когда Петр сможет на несколько минут выскочить к ней. Чтобы хоть прикоснуться друг к другу, чтобы хоть взглянуть друг на друга.

 

Люся забыла, что ей едва исполнилось пятнадцать. Она ощущала себя взрослой и самостоятельной, ей казалось, что нет ничего главнее в жизни, чем ее Петя. В школу ходила по инерции, так же по инерции готовила уроки и отвечала, когда ее спрашивали учителя. Так же по привычке участвовала во всех школьных делах. Но мыслями она была только со своим Петром.

 

Дома была всегда недовольная Люсей бабушка, замотанная работой, стиркой и головными болями мать, пьющий отец, младшая сестра. Жили все они в одной большой комнате, разделенной до половины ширмой и шкафом. На одной половине жил отец, на другой размещались все четыре женщины. Мама Люси развелась с мужем. А разъехаться было некуда. Это было пыткой для всех. Отец пил, скандалил, некрасиво ругался матом и бил оловянные тарелки. Хотя был, в сущности, человеком добрым и ни разу ни на кого руки не поднял. Мать и бабушка всегда отмалчивались, что еще больше раззадоривало пьяного отца. Тещу он уважал, но считал пережитком прошлого.

 

— Мало вас в революцию били, нужно было всех вас, интеллигентов, искоренить, — в запале кричал он.

 

— Вы, чертовы капиталисты, рабочих черной кашей кормили, — уличал он бабушку.

 

Бабушка была родом из дворянской семьи. Вернее мама ее была дворянкой. А отец – крестьянин. За то, что дворянка вышла замуж за крестьянина, от нее отказалась вся родня. Но крестьянин оказался работящим, сумел заработать первичный капитал и открыл в Москве в Марьиной Роще свою кондитерскую. Позже дело расширилось, стали нанимать подсобных рабочих. Вот этими-то рабочими и гречневой «черной» кашей, которой кормил их хозяин, и попрекал отец свою недобитую революцией тещу.

 

Люсина мама была красивой женщиной. Возвышенной и романтической. Отборный мат и оскорбления повергали ее в состояние угнетения и страха. Она знала, что муж не поднимет на нее руку. Но боялась самих скандалов и криков. Когда он приходил пьяным, а приходил он таковым довольно часто, она отказывалась ложиться с ним в постель. Ну, противно ей было! С этого-то и начинался скандал.

 

Иногда, в промежутках между отцовской руганью, мама вставляла короткое:

 

— Вот подожди, дождешься ты. Не проститутка я, но обязательно постараюсь ей стать. Чтобы не так обидно было, когда обзываешь.

 

Конечно, буквально мать это в жизнь не воплотила, но любовника себе завела. Однако не рассчитала собственной мести и влюбилась по самые уши. И на момент Люськиной неземной любви сама пребывала в похожем состоянии.

 

  • • •

 

— Милка, я поговорить с тобой пришла, — соседка привычно прошла в кухню и плюхнулась на смастеренную отцом табуретку.

 

— Что, Алик снова в запое? — сочувственно отозвалась Люськина мать.

 

— Да не в Алике дело. Ты на Люсю свою давно внимательно смотрела? — соседка как-то виновато опустила голову.

 

— Каждый день я на нее смотрю. И что? Выросла она, повзрослела, поправилась. Она у нас всегда в теле была. А почему ты спросила?

 

— Милка, ты не обижайся, ты внимательно приглядись к ее фигуре. Поправилась-то она не везде, а местами. Ты что, ничего не замечаешь?

 

— Ты что, с ума сошла? — Люськина мать вдруг почувствовала, как кровь отлила от лица, и стало как-то пусто внутри. Она внезапно так разозлилась на соседку, что готова была вцепиться ей в волосы. Ей захотелось чем-то запустить в этот открывающийся рот, чтобы он закрылся, замолчал и не произносил больше никаких страшных слов. — Ты думай, что говоришь. Ей только пятнадцать, она ребенок еще. И как только у тебя язык повернулся такое сказать. Ты даже думать об этом не смей. Слышишь?

 

— Хорошо, не буду, – примирительно сказала соседка. – Но ты всё же присмотрись к ней не материнским взглядом и расспроси её. Знаешь, бережёного Бог бережёт. Девчонка растет, нужно следить, чтобы беды не приключилось.

 

— Ты лучше за своими смотри, чем к чужим присматриваться, — зло огрызнулась Мила.

 

Повздыхав, соседка ушла. А Мила села на массивную дубовую табуретку и невидящим взглядом уставилась на кухонную клетчатую клеенку. Соседкины слова бились в голове пойманной птицей, больно клевали в сердце и глухой пустотой отзывались в желудке. Неужели? Когда же? С кем? Зачем? И, наконец — за что? Ну, ответ на этот вопрос Мила знала заранее. И спрашивать саму себя было бесполезно. Она встала, почувствовав, как придавили немыслимым грузом ее плечи безжалостные слова эти и безответные вопросы. Нужно было что-то делать. И первым делом, как посоветовала соседка, приглядеться к дочери. Осторожно, чтобы не испугать, чтобы не обидеть, деликатно и невзначай… Она вошла в общую комнату, где за письменным столом что-то писала старшая дочь.

 

— Люся, что-то я устала. Принеси-ка мне водички.

 

Люська метнулась на кухню мимо матери, прикрывая живот учебником. Вернулась со стаканом и протянула его матери. Но та сидела с закрытыми глазами и плотно сжатыми побелевшими губами. Она боялась раскрыть глаза, чтобы снова не увидеть очевидное — Люся беременна.

 

— Люся, ты беременна? — все еще надеясь на отрицательный ответ, прошептала Мила.

— Да, — просто и без интонации ответила дочь.

— Кто он? — безжизненно спросила Мила.

— Петя.

— Кто такой Петя?

— Он солдат.

— Где ты его взяла?

— В школе.

— ???

— Ну да, в школе, их часть шефствует над нашей школой, — уже почти шептала Люська.

— Что же ты так долго молчала!? — почти простонала мать.

— Я испугалась, я очень испугалась, я боялась тебе сказать, я знала, что ты будешь кричать и ругаться…

— Сколько?

— Не знаю. Он шевелится уже. Давно шевелится.

 

Мила закрыла лицо ладонями, а сквозь них просачивались и капали на колени слезы. И были они не солеными, а жгучими и горькими, как полынь.

 Продолжение в следующем номере

Ольга Костина