Сегодня был не её день. Все складывалось не так, как она хотела. А хотела она выглядеть, как принцесса. А еще лучше — как Золушка на балу. Внутри все должно было петь и ликовать. А на глазах были слезы. Через три часа новогодний вечер в школе. Через три часа она увидит его. Нет. Не она, а он увидит ее. И всё — упадет в обморок. Хотя нет. В обморок он падать, конечно, не будет. Но изумится обязательно, и в глазах его она увидит то самое — ну, самое главное в ее жизни. А что самое главное в жизни? Ну да! Чтобы подошел и поцеловал в губы, чтобы сердце ухнуло в пятки, а перед глазами все поплыло.

 

Но для этого он должен изумиться. А изумляться пока было нечему. Карнавальный костюм то ли Золушки, то ли принцессы был не готов. Бабушка, портниха и мастерица на все руки, была с Люськой в контрах. А вся надежда была на бабушку. Люська, конечно, надеялась. Ведь бабушка не будет настолько жестокой, чтобы оставить внучку без ожидаемого праздника, а вернее — без наряда. Но все получилось, как всегда — бабушка держала марку и ждала внучкиного извинения и раскаяния.

 

С утра бабушка заставила ее три раза сбегать в магазины. Сначала за хлебом, потом за молоком, и еще раз за свеклой в овощной магазин. Будто бы нельзя было все это сделать за один раз. Но Люська смиренно сбегала все три раза и потом заискивающе заглянула в бабушкины глаза. Глаза были спокойны и доброжелательны.

 

— Бабушка, прости меня, пожалуйста, я больше так не буду, — Люся бросила пробный шар. Но бабка, видимо, еще не оттаяла. Провинность внучки в глазах бабушки была значительной и заслуживающей наказания. Внучка три дня назад задержалась, гуляя во дворе. А потом еще и на горку ушла кататься без спросу. Люся особой вины за собой не чувствовала, но почему-то понимала, что чувствовать должна.

 

— Бабушка, мне до зарезу нужен карнавальный костюм, лучше потом накажи меня чем-то другим. Все девчонки будут в костюмах. А у меня еще и сольный номер. Мне без костюма нельзя.

 

Бабка сделала вид, что не слышит. Она всегда свою обиду на кого бы то ни было выражала молчанием. Могла и неделю не разговаривать, и месяц. Уже и забывала, на что и когда рассердилась. Но марку держала. Виновному нужно было раскаяться и повиниться. А Люська это делать ну очень не любила. Но сейчас было не до гордости — на кону был новогодний вечер. Поэтому в ход пошел запрещенный прием.

 

— Знаешь, бабушка, у других девчонок будут костюмы так себе, из жатой бумаги и раскрашенного картона сделанные. А если я выйду в своем бальном платье, то все увидят, что его делала настоящая портниха, высшего класса.

 

Люсины щеки заалели, она не любила льстить. Зато бабушкины глаза потеплели и почти дружелюбно взглянули на внучку.

 

Конечно, подумала старушка, платье нужно дошить, там осталось совсем немного — пришить пару оборок и сделать розу из тафты. Вздохнув, бабушка направилась к своему углу, где стоял кованый морской сундук зятя, являющийся одновременно и бабушкиной кроватью. Перина смягчала твердость металла и заодно грела старческие косточки. Рядом примостилась швейная машинка «Зингер», купленная бабушкой еще в годы девичества в кредит. Эта машинка благополучно пережила две мировые войны, одну революцию, годы голода и оккупации. Она была почти членом семьи, кормила и обувала детей, когда бабушкиного мужа арестовали перед самой Великой Отечественной. «Зингеру» были по плечу и тонкое батистовое белье, и нарядные шелковые платья, и кожаные сапоги. Все материалы были машинке нипочем. Несомненно, благодаря бабушкиным проворным рукам.

 

Платье получилось очень красивым, длинным, пышным, утянутым в талии до предела. Правда, оборки сделаны из гардинного тюля, зато под ними настоящий розовый шелк. Люся в нем была обворожительно прекрасной. Юной, нежной и пленительной. Как и подобает принцессе. Или Золушке на балу.

 

Обиды были забыты перед зеркалом, в котором отражались Люськина фигурка, излучающая неземной свет, и маленькая сгорбленная — бабушкина. Обе остались довольны. Внучка — своим нарядом, бабушка — результатом своего труда.

 

  • • •

 

На школьном вечере все сбылось, как мечтала Люся. И карнавальный костюм ее был самым нарядным и самым изысканным, и чувствовала она себя как сказочная принцесса. Она просто блистала в своем бледно-розовом в гардинных кружевах платье. Глаза сияли и из-за сильного волнения стали почти васильковыми. Щеки пылали, и это дополняло ее наряд, оттеняя и подчеркивая цвет платья. И главное — он пришел. Он сразу ее заметил. А уж как она сама глаз не сводила с входной двери в школьный актовый зал.

 

Петр сразу отыскал Люську глазами в пестрой толпе школьников. Улыбнулся сам себе, и сам себе же удивился. Ему нравились разные девушки, нравились часто и как-то мимолетно. Но эта девчонка чем-то его зацепила. Не кокетничала, не строила глазки. Просто смотрела на него пристально и внимательно. А он взгляда не отводил, улыбался все шире и шире. И когда он вот так смотрел на нее, в душе становилось тепло и празднично, как на майские праздники после демонстрации. И петь хотелось.

 

  • • •

 

Когда на занятиях по политической подготовке командир взвода сказал, что они будут шефствовать над ближайшей школой, у рядовых это энтузиазма не вызвало. Но многие сразу сообразили, что это прекрасная возможность получить дополнительную увольнительную в город. Поэтому парни стали думать, чем могут «помочь» в воспитании подрастающего поколения. Ну, осенью и весной можно убрать территорию возле школы. А зимой организовать соревнования на лыжах вокруг школы — кто больше и кто быстрее. Еще можно мальчишек научить в футбол играть. А Петр, баянист и известный в части певун, сказал, что нужно организовать совместный новогодний концерт. Так и решили. И в первую же увольнительную несколько солдат отправились знакомиться с обстановкой и заодно разведать, как можно будет выкроить и для себя какое-никакое личное время.

 

На первой совместной репетиции к Петру подошла невысокая школьница. И просто сказала: «Я хочу петь с Вами».

 

— А какие ты песни знаешь? — миролюбиво спросил Петр.

— Разные. И из кинофильмов, и которые по радио поют.

— А «Тбилисо» знаешь?

— Нет, — уныло ответила школьница.

— А слышала?

— Нет, наиграйте. Может, мне знакома эта песня, — маленькая школьница не отставала от солдата.

— Ну, тогда слушай.

 

Петр развернул меха баяна, и полилась удивительная песня на незнакомом красивом языке. Музыка лилась и лилась, Петру самому нравилось петь эту песню. Песне этой научил его друг-сослуживец, грузин. Потом Петр спел песню в русском переводе.

 

Когда он закончил, школьница произнесла:

 

— Я буду петь «Тбилисо». Только научите меня словам. Я смогу, я выучу, вот увидите.

— Хорошо, в следующий раз принесу тебе слова, – снисходительно вздохнул Петр.

— Нет. Давайте, пишите сейчас. А к следующему разу попробуем спеть вместе, — настаивала она.

 

Вот тогда-то Петр и посмотрел на нее в первый раз. Пигалица пигалицей. Маленькая, но уже по-женски сформировавшаяся фигурка выглядела задиристо. А глаза смотрели пристально и внимательно. И Петр невольно стал улыбаться все шире и шире.

 

— Тебе лет-то сколько?

— Пятнадцать будет через два месяца, — она так хотела быть старше, чтобы понравиться ему.

— Сколько?!

— Столько-столько! И не дождетесь, что я от Вас отстану! Пишите слова.

— Как тебя зовут, — уже более миролюбиво спросил солдат.

— Меня — Люся. А Вас зовут Петр, — и назвала его фамилию. — Я Вашу фамилию у комсорга узнала.

— Ну, Люся, пиши слова. Я для тебя еще раз спою.

 

Так они познакомились и в следующий раз уже вместе пели мелодичную грузинскую песню «Тбилисо».

Продолжение в следующем номере

Ольга Костина